Неточные совпадения
Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях
с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не заметит;
Кокетства в ней ни капли нет —
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет, и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к
врачам,
Те хором шлют его к водам.
Гоффман, [Гоффман — немецкий ученый, медик.] какой-нибудь Броун [Броун — крупный английский врач-терапевт.]
с его витализмом казались очень смешны, а ведь тоже гремели когда-то.
— Ты ее увидишь, Евгений; но сперва надобно побеседовать
с господином доктором. Я им расскажу всю историю болезни, так как Сидор Сидорыч уехал (так звали уездного
врача), и мы сделаем маленькую консультацию.
Года за два до кончины здоровье стало изменять ему: он начал страдать одышкой, беспрестанно засыпал и, проснувшись, не скоро мог прийти в себя: уездный
врач уверял, что это
с ним происходили «ударчики».
Это, однако, не помешало ему умереть в тот же день, не дождавшись уездного
врача, которому при виде его едва остывшего тела осталось только
с грустным сознаньем бренности всего земного потребовать «водочки
с балычком».
Деловито наивное бесстыдство этой девушки и то, что она аккуратно, как незнакомый
врач за визит, берет
с него деньги, вызывало у Самгина презрение к ней.
Самгин наблюдал шумную возню людей и думал, что для них существуют школы, церкви, больницы, работают учителя, священники,
врачи. Изменяются к лучшему эти люди? Нет. Они такие же, какими были за двадцать, тридцать лег до этого года. Целый угол пекарни до потолка загроможден сундучками
с инструментом плотников. Для них делают топоры, пилы, шерхебели, долота. Телеги, сельскохозяйственные машины, посуду, одежду. Варят стекло. В конце концов, ведь и войны имеют целью дать этим людям землю и работу.
Но как раз в это время по улице проходил К. Г. Бекман,
врач городской полиции, который и констатировал, что Зотова убита выстрелом в затылок и что
с момента смерти прошло уже не меньше двух часов.
Он сообщил, что жена чернобородого ротмистра Попова живет
с полицейским
врачом, а Попов за это получает жалованье
врача.
Мужики связали его, привезли в город, а здесь
врачи установили, что земский давно уже, месяца два-три назад тому, сошел
с ума.
Он усердно тянул ее за юбку, в то время как сторонники домашних средств наперерыв давали служанке спасительные рецепты. Но девушка, сильно мучаясь, пошла
с Грэем.
Врач смягчил боль, наложив перевязку. Лишь после того, как Бетси ушла, мальчик показал свою руку.
Кажется, ни за что не умрешь в этом целебном, полном неги воздухе, в теплой атмосфере, то есть не умрешь от болезни, а от старости разве, и то когда заживешь чужой век. Однако здесь оканчивает жизнь дочь бразильской императрицы, сестра царствующего императора. Но она прибегла к целительности здешнего воздуха уже в последней крайности, как прибегают к первому знаменитому
врачу — поздно:
с часу на час ожидают ее кончины.
Призвали на совет главного городового
врача и предложили ему три вопроса: 1) могла ли градоначальникова голова отделиться от градоначальникова туловища без кровоизлияния? 2) возможно ли допустить предположение, что градоначальник снял
с плеч и опорожнил сам свою собственную голову?
Что же до того, налево или направо должен был смотреть подсудимый, входя в залу, то, «по его скромному мнению», подсудимый именно должен был, входя в залу, смотреть прямо пред собой, как и смотрел в самом деле, ибо прямо пред ним сидели председатель и члены суда, от которых зависит теперь вся его участь, «так что, смотря прямо пред собой, он именно тем самым и доказал совершенно нормальное состояние своего ума в данную минуту», —
с некоторым жаром заключил молодой
врач свое «скромное» показание.
Но
врач Варвинский по просьбе Алеши и многих других (Хохлаковой, Лизы и проч.) поместил Митю не
с арестантами, а отдельно, в той самой каморке, в которой прежде лежал Смердяков.
Митю, конечно, остановили, но мнение молодого
врача имело самое решающее действие как на суд, так и на публику, ибо, как оказалось потом, все
с ним согласились. Впрочем, доктор Герценштубе, спрошенный уже как свидетель, совершенно неожиданно вдруг послужил в пользу Мити. Как старожил города, издавна знающий семейство Карамазовых, он дал несколько показаний, весьма интересных для «обвинения», и вдруг, как бы что-то сообразив, присовокупил...
Всех этих больных лечил до него, конечно, доктор Герценштубе, и вот знаменитый
врач с чрезвычайною резкостью окритиковал везде его лечение.
С своей стороны, я вполне согласен
с мнением молодого
врача, находившего, что подсудимый пользуется и пользовался полными и нормальными умственными способностями, а был лишь раздражен и озлоблен.
Затем следовали имена понятых, подписи и затем заключение
врача, из которого видно было, что найденные при вскрытии и записанные в протокол изменения в желудке и отчасти в кишках и почках дают право заключить
с большой степенью вероятности, что смерть Смелькова последовала от отравления ядом, попавшим ему в желудок вместе
с вином.
На другой день после посещения Масленникова Нехлюдов получил от него на толстой глянцовитой
с гербом и печатями бумаге письмо великолепным твердым почерком о том, что он написал о переводе Масловой в больницу
врачу, и что, по всей вероятности, желание его будет исполнено. Было подписано: «любящий тебя старший товарищ», и под подписью «Масленников» был сделан удивительно искусный, большой и твердый росчерк.
Войдя в его великолепную квартиру собственного дома
с огромными растениями и удивительными занавесками в окнах и вообще той дорогой обстановкой, свидетельствующей о дурашных, т. е. без труда полученных деньгах, которая бывает только у людей неожиданно разбогатевших, Нехлюдов застал в приемной дожидающихся очереди просителей, как у
врачей, уныло сидящих около столов
с долженствующими утешать их иллюстрированными журналами.
Дежурная комната находилась в правой стороне нижнего этажа, стена в стену
с гауптвахтой, а
с другой ее стороны была квартира полицейского
врача. Над участком — квартира пристава, а над караульным домом, гауптвахтой и квартирой
врача — казарма пожарной команды, грязная и промозглая.
Всякое служение, поскольку оно совершается при содействии благодати Божией, стремится стать теургическим (так что и
врач, лечащий хотя и научными средствами, но
с молитвою, до известной степени становится теургом).
Палмерстон,
с своей стороны, вовсе не желал его удаления, он только беспокоился о его здоровье… и тут он вступил во все подробности, в которые вступает любящая жена или
врач, присланный от страхового общества, — о часах сна и обеда, о последствиях раны, о диете, о волнениях, о летах.
Это было преступление без заранее обдуманного намерения: однажды вечером мать ушла куда-то, оставив меня домовничать
с ребенком; скучая, я развернул одну из книг отчима — «Записки
врача» Дюма-отца — и между страниц увидал два билета — в десять рублей и в рубль.
Обыкновенно наказывают плетями или розгами всех бегунов без разбора, но уж одно то, что часто побеги от начала до конца поражают своею несообразностью, бессмыслицей, что часто благоразумные, скромные и семейные люди убегают без одёжи, без хлеба, без цели, без плана,
с уверенностью, что их непременно поймают,
с риском потерять здоровье, доверие начальства, свою относительную свободу и иногда даже жалованье,
с риском замерзнуть или быть застреленным, — уже одна эта несообразность должна бы подсказывать сахалинским
врачам, от которых зависит наказать или не наказать, что во многих случаях они имеют дело не
с преступлением, а
с болезнью.
За столом рядом
с врачом сидит классный фельдшер и, безмолвствуя, играет карандашиком, и кажется, будто это ассистент на экзамене.
Доктор З-кий говорил мне, что как-то, исполняя должность тюремного
врача, он вздумал осмотреть партию вновь прибывших женщин, и все они оказались
с женскими болезнями.
В рапорте
врача окружного лазарета г. Перлина от 24 марта 1888 г., копию которого я привез
с собой, между прочим сказано: «Меня постоянно ужасала большая заболеваемость ссыльнокаторжных рабочих острым воспалением легких»; и вот, по мнению д-ра Перлина, причины: «доставка за восемь верст бревен от 6 до 8 вершков в диаметре четырехсаженной длины производится тремя рабочими; предполагая тяжесть бревна в 25–35 пуд., в снежную дорогу, при теплом одеянии, ускоренной деятельности дыхательной и кровеносной систем» и т. д.
Один из них, старик без усов и
с седыми бакенами, похожий лицом на драматурга Ибсена, оказался младшим
врачом местного лазарета, другой, тоже старик, отрекомендовался штаб-офицером оренбургского казачьего войска.
В назначенный день, 13 августа, утром, смотритель тюрьмы,
врач и я подходили не спеша к канцелярии; Прохоров, о приводе которого было сделано распоряжение еще накануне, сидел на крыльце
с надзирателями, не зная еще, что ожидает его.
Призвали наконец и доктора, который своим появлением только напугал больную. Это был один из тех неумелых и неразвитых захолустных
врачей, которые из всех затруднений выходили
с честью при помощи формулы: в известных случаях наша наука бессильна. Эту формулу высказал он и теперь: высказал самоуверенно, безапелляционно и, приняв из рук Степаниды Михайловны (на этот раз трезвой) красную ассигнацию, уехал обратно в город.
Суббота была обычным днем докторского осмотра, к которому во всех домах готовились очень тщательно и
с трепетом, как, впрочем, готовятся и дамы из общества, собираясь
с визитом к врачу-специалисту: старательно делали свой интимный туалет и непременно надевали чистое нижнее белье, даже по возможности более нарядное. Окна на улицу были закрыты ставнями, а у одного из тех окон, что выходили во двор, поставили стол
с твердым валиком под спину.
— Гм… гм… Если не ошибаюсь — Номоканон, правило сто семьдесят… сто семьдесят… сто семьдесят… восьмое… Позвольте, я его, кажется, помню наизусть… Позвольте!.. Да, так! «Аще убиет сам себя человек, не поют над ним, ниже поминают его, разве аще бяше изумлен, сиречь вне ума своего»… Гм… Смотри святого Тимофея Александрийского… Итак, милая барышня, первым делом… Вы, говорите, что
с петли она была снята вашим доктором, то есть городским
врачом… Фамилия?..
Старания искусного
врача, заботливый и умный уход Марьи Гавриловны и Фленушки, а больше всего, хоть надорванное, но крепкое здоровье Манефы подняли ее
с одра смертной болезни…
Ей стало хуже. Осмотрев больную и узнав, что она взволновалась от разговоров,
врач строго запретил говорить
с ней, пока совсем не оправится.
Он смахивал скорее на провинциального учителя или
врача, всегда в черном длинноватом сюртуке, скром ный, неловкий в манерах, совсем не красноречивый, часто молчаливый,
с незвучным произношением отрывистой речи.
Француз, живший у нас около четырех лет, лицо скорее комическое,
с разными слабостями и чудачествами, был обломок великой эпохи, бывший военный
врач в армии Наполеона, взятый в плен в 1812 году казаками около города Орши, потом «штаб-лекарь» русской службы, к старости опустившийся до заработка домашнего преподавателя.
Там я ставил впервые в Дерпте комедию Островского"Не в свои сани не садись", где играл Бородкина, и этот памятный тамошним старожилам спектакль начался комическими сценами из шекспировского"Сна в летнюю ночь"в немецком переводе Тика; а мендельсоновскую музыку исполнял за сценой в четыре руки сам
С.Ф.
с одним из бывших"рутенистов", впоследствии известным в Петербурге
врачом, Тицнером.
Основатель этого заведения, старый
врач, был еще жив, и он заставил меня проделать все виды лечения, начиная
с питья воды и кончая гимнастикой.
С разными"барами", какие и тогда водились в известном количестве, я почти что не встречался и не искал их. А русских обывателей Латинской страны было мало, и они также мало интересного представляли собою. У Вырубова не было своего"кружка". Два-три корреспондента, несколько
врачей и магистрантов, да и то разрозненно, — вот и все, что тогда можно было иметь. Ничего похожего на ту массу русской молодежи — и эмигрантской и общей, какая завелась
с конца 90-х годов и держится и посейчас.
Он приехал в Вену лечиться и привез
с собою, как бы в качестве домашнего
врача, молодого, очень красивого малого, только что кончившего курс в Москве и игравшего приятно на виолончели.
Поехал я из Нижнего в тарантасе — из дедушкина добра. На второе лето взял я старого толстого повара Михаилу. И тогда же вызвался пожить со мною в деревне мой товарищ З-ч, тот,
с которым мы перешли из Казани в Дерпт. Он тогда уже практиковал как
врач в Нижнем, но неудачно; вообще хандрил и не умел себе добыть более прочное положение. Сопровождал меня, разумеется, мой верный famulus Михаил Мемнонов, проделавший со мною все годы моей университетской выучки.
Первого из них я уже не застал в Ницце (где я прожил несколько зимних сезонов
с конца 80-х годов); там он приобрел себе имя как практикующий
врач и был очень популярен в русской колонии. Он когда-то бежал из России после польского восстания, где превратился из артиллерийского офицера русской службы в польского"довудца"; ушел, стало быть, от смертной казни.
Словом, я сжег свои корабли"бывшего"химика и студента медицины, не чувствуя призвания быть практическим
врачом или готовиться к научной медицинской карьере. И перед самым новым 1861 годом я переехал в Петербург, изготовив себе в Дерпте и гардероб"штатского"молодого человека. На все это у меня хватило средств. Жить я уже сладился
с одним приятелем и выехал к нему на квартиру, где мы и прожили весь зимний сезон.
У меня не было случая
с ним познакомиться в те зимы, хотя я посещал один музыкальный салон, который держала учительница пения, сожигаемая также страстью к сцене и как актриса и как писательница. Она состояла в большой дружбе
с семейством Рубинштейна (по происхождению она была еврейка); у нее часто бывал его брат, в форме военного
врача; но Антон не заезжал.
Мне нужно было посоветоваться
с врачами, пробыть в Париже не больше двух недель и проехать в северную Италию, а оттуда пробраться в Вену, где и заняться серьезнее своим лечением.
У него я и познакомился
с доктором Якоби, бывшим русским"довудцей"(командиром) польского восстания 1863 года, а тогда уже
врачом и эмигрантом, игравшим роль среди тех русских,
с которыми в Женеве, как известно, не поладил Герцен.
— Нет-с, я не прошу, а требую, и не какого-нибудь пятачка, а по крайней мере рубля два-три. Визит
врача стоит около этого, а вы видели, что
с ним сделали за то, что он отказал мне в помощи, — и вы сами рукоплескали его осуждению. Если вы мне не дадите трех рублей, то я и вас посажу на скамью подсудимых.
С другой стороны, немало
врачей, убедившись в трудности и необеспеченности своей профессии, поступают в чиновники или берутся за какое-либо другое дело; по-видимому, число их все растет.